- Да что случилось-то? - обеспокоился Куров и даже засуетился. - Давай, подымайся!

Подхватил под мышки, приподнял, прислонил к забору и держит. От его этой участливости, а может, от недавних воспоминаний Сова и призналась:

- На вторую заставу по грибы ходила.

- Ого, ближний свет!

- Так сушмень стоит, пусто в лесу. А там по логу обабки да серушки попадают…

- И что?

- Отдохнуть присела, тут он и вылез из ельников…

- Кто - он?

- На козла похожий! И орет так же, будто просит чего. Баба, дай, говорит. Чего дай?

- Ага, а тебе будто дать нечего? - И ухмыльнулся, старый развратник.

- У вас, жовто-блакитников, одно на уме! Должно, леший был!

- Чего мелешь-то?

- Не знаю, как и назвать… Может, обезьяна, да ведь рыло, как у вепря, и вроде рога на макушке. Стоит на ногах, горбатый, лохматый, и рычит… Чуть только не схватил.

- Поблазнилось, поди-ка, - осторожно не поверил Степан Макарыч.

- Да вот как тебя видала! В елках сначала прятался, думала, козел. А вылез - страх божий И ощерился! Эй, ты по-што меня лапаешь-то?

Дед спохватился, отпустил Елизавету Трофимовну и огляделся, выдавая тем самым растерянность. Он знал свою бывшую супругу тыщу лет, еще с ее партизанских девичьих времен, и никогда подобных историй с ней не приключалось; напротив, Сову было трудно чем-либо испугать или взволновать даже в годах преклонных. В иной раз чудилось, она вовсе бессердечная и нервы у нее железные. Невзирая на возраст и в связи с отсутствием ветеринаров она до сей поры кастрировала всех поросят и бычков в районном селе Братково - как на российской, так и на украинской его сторонах. Причем, кажется, делала это с мстительным удовольствием…

- Может, и не леший, - вдруг усомнилась Елизавета. - А этот… Как его? Ити, что ли…

- Кого - яти?

- Тебе бы только яти! Тварь так называется, гималайская. По телевизору показывали.