- Бродягу ты и видела!

- Вот чего пристал к женщине? Не верит, а?! Ты мне всю жизнь не верил, потому и под откос ее пустил, бандера недобитая!

- Да будет тебе, Елизавета, - проворчал дед вполне добродушно. - Ну, поглядела на лешего, и хрен с ним. Живая осталась, и ладно.

- Не на лешего, а на снежного человека! А то на гумино-

ида…

- Нехай и на снежного…

Старуха уже отдышалась, взяла себя в руки и, как бывало в таких случаях, от негодования аж присела, как кошка, уши прижала и зашипела:

- Ох, и хитрый же ты, чума оранжевая! Будто соглашаешься, а сам себе на уме! Ух, порода ваша хохляцкая! И вообще, ты что тут делаешь? На территории чужого государства? Как нынче твоя фамилия? Курвенко?

- При чем здесь фамилия? - Теперь уж дед рассердился. - Что ты в самом-то деле? Я к тебе по-доброму шел, обрадовать хотел!

- Ну-ка геть в свою самостийную Украину! Нечего тут выглядывать да вынюхивать, натовский прихвостень!

Дед только рукой махнул и пошел к таможне, ибо знал: если Сова новую его фамилию вспомнила, значит, ее понесло и толку не добиться.

Он и в самом деле всю жизнь был Куров и считал себя русским, а тут, когда райцентр разделили демаркационной линией и он вместе со своей половиной хаты очутился в Украине, по решению районной Рады всех переписали на хохляц-кий манер и выправили соответствующий паспорт. Делили-то второпях, как придется, и получилось, что все москали оказались в Украине, а хохлы в России - так уж с давних пор заселено было Братково. Кто бы думал, что когда-нибудь раздерут село на два государства?

Степан Макарыч документа не принял из принципа, так сначала пенсию перестали приносить, а потом обманом старый забрали и новый всучили.